Какие красивые у неё волосы… На солнце переливаются цветными искорками…
– А теперь, – Евгения Константиновна постучала указкой по доске, – повторим основное из пройденного материала. За три месяца вы могли что-то забыть.
Я с тоской посмотрел в окно, за которым ещё вовсю гуляло лето, и, вздохнув, стал вместе со всеми читать правила морфологии.
Завиток! Чудесный золотистый завиток возле уха отвлекал, не давая сосредоточиться. Внимание переключилось на затылок с двумя косичками. Прозрачные узкие банты, похожие на крылья стрекозы, лежали на её плечиках. Какая она… И всё в ней… Нежное и воздушное… Мила… Потом, нехотя, перевёл взгляд на Ленку, которая сидела рядом с ней. Хотя бы эта Ленка заболела, тогда бы я занял её место.
Прозвенел звонок.
Учительница объясняла, где получить учебники, а я думал о том, как мне оказаться в дверях рядом с Милой и, может быть, нечаянно к ней прикоснуться. Она встала и, рассказывая что-то Ленке, направилась к выходу. Стараясь скрыть волнение и задержав дыхание, я приблизился к ним. Мы уже должны были выйти из класса, как вдруг Зурка, а за ним Ромка, растолкав нас, выскочили и помчались по коридору.
– Не забудь! – крикнул мне Ромка, – сегодня в пять играем с «четвертым Б».
Мила остановилась и обиженно на меня посмотрела.
Как я допустил, чтобы ее толкнули?.. Теперь стану всегда оберегать ее, ведь она такая беззащитная.
***
Опять совместная физра, – негодовал я в раздевалке. – Почему нас вечно объединяют с классом Эдика Сизова?!
– Равняйсь! Смирно! На первый-второй рассчитайсь! – раскатились по спортзалу команды Игоря Сергеевича, как только мы построились.
«У нее глаза такие же синие как спортивная форма», – я искоса поглядывал на Милу, любуясь тем, как ловко она поднимается по канату.
Сизов! Откуда взялся?! Он же прыгал в длину в другом конце зала. А вот уже уселся на кожаный мат и держит кручёный трос! Я подлетел к Эдьке, выхватил у него канат и сказал, что подстраховывать должны только одноклассники. Мила быстро соскользнула вниз и присела рядом с девчонками.
– Дундуки! – прогремел над нами голос физрука, – а если бы она упала?! Устроили тут! Вон отсюда! Оба!
***
– Шатохин любит Милу! – закричал Эдька, как только я появился в нашем маленьком дворике, окружённом старыми, двухэтажными домами.
«Любит Милу, любит Милу», – глухо пронеслось по резным балконам- верандам.
– Любит Милу! – подхватила играющая под каштаном малышня.
В моей груди будто что-то разорвалось. Я подбежал к Сизову, схватил его за плащ и стал трясти и трепать. Мне не трудно было кинуть его через плечо или уложить подножкой, но с хилым Эдькой я никогда не дрался, а иногда, наоборот, защищал. Когда я его отпустил, он как-то неумело ударил меня кулаком в лицо. От неожиданности я даже не увернулся.
Его дед и еще кто-то, перестав играть в нарды, разняли нас и стали мирить. Дедушка Миша снял с бельевой веревки ползунки эдькиного брата, намочил их тут же под уличным краном и приложил к моей щеке. Взяв ползунки, я бросил их в Эдьку, а затем быстро пошел к лестнице, возле которой стукнул с досады ботинком по куче осенних листьев, так, что они опять закружили в воздухе.
«С Сизовым не помирюсь! – взволнованно думал я, – развопился, как ненормальный. Я же не кричал о том, что Мила нравится и ему». ***
– Куда ты дел фамильный медальон? – причитала бабушка. – Кому ты его отдал сорванец, признавайся! Вот придут родители!.. Я им расскажу!..
Вечером, наказанный, я стоял в углу и, улыбаясь, представлял, как Мила открывает пенал и видит медальон и записку со словами «Миле от Виталика». Завтра она попросит меня сесть рядом с ней, а Ленку отправит на моё место. А может быть… поцелует при всех! Хорошо бы Сизов это видел… Хотя ему, наверное, уже всё равно. Он носит нотную папку соседки Гули, встречая её из музыкальной школы. Сизов… Чем он нравится девчонкам?
Озираясь, я бесшумно подкрался к зеркалу и обнаружил, что меня портит дурацкая стрижка с короткой прямой челкой. Больше в парикмахерскую не пойду!
Мои размышления прервал звонок в дверь. Осторожно выглянув, я узнал маму Милы! Сердце заколотилось.
Когда Лидию Петровну проводили, ко мне подошла бабушка и обняла. – Весь в деда. Пойдем пить чай, – позвала она. Родители смотрели на меня странно, и только сестра, не обращая ни на кого внимания, листала отрывной календарь наступающего тысяча девятьсот семидесятого года.
