«Деда, а деда! Ну куда ты её опять подевал? Специально спрятал, да?! Чтобы не рассказывать?» – спросила меня Дарёнка. «Опять в серванте найти не можешь?» – ответил я, медленно шаркая ногами в сторону прихожей.
Внучка ищет старую деревянную матрёшку. У нас с ней что-то вроде игры. Каждый раз доставая ее из серванта, я рассказываю ей истории. Очень аккуратно она вынимает из матрёшки-мамы всех деток, каждая хороша по-своему, у каждой свой взгляд, характер, особенная красота и, конечно, наряд. У каждой матрёшки своя история, каждая свою сказку сказывает.
«Ну вот, – говорит Дарёнка, тыча пальчиком в самую первую матрёшку, – значит, пришло время рассказывать "Матрёшкину сказку"».
И я начинаю свой рассказ: «У матери нас было семеро. Шесть девчат и я, десятилетний пацан. Отец умер еще в 1938 году. Сгорел за три дня. Воспаление лёгких. А сегодня в доме шумно, выдаем Алёнку замуж, она вторая по рождению, первая давно из дома упорхнула. И Алёнка уедет завтра, кто знает, когда свидимся…
Но через неделю появились немцы. И наша жизнь разделилась надвое. Захватчики расстреляли остатки мужиков, тех, кто ещё хоть как-то мог дать отпор, и ушли дальше, оставив небольшой взвод для присмотра.
Ночь, слышу, кто-то стучит в оконце, да так тихо-тихо. Мамка испуганно так: «Кто?» А ей: «Свои». Их было трое. Грязные, уставшие, в крови. Лица были такие тёмные, как у призраков, будто жизнь давно покинула их тела. Мамка забегала сразу, засуетилась, мы ей на стол помогали собрать, что было, то и наложили. Двое молчали, а старший сказал: «До рассвета уйдём».
И ушли. А с рассветом пришли полицаи. Мамка как в окно их увидела, скорее сунула мне краюху хлеба и тихо сказала: «Беги скорее на зады, спрячься, придёт время – кликну!».
Ослушаться не смел, со всех ног побежал, в висках стучало так, словно дятел по дереву, сердце замерло. Услышал отголоски криков. Выстрелы. Обернулся. Мамка моя лежит на земле. Потом увидел, что ещё кто-то упал и ещё… Сёстры?! «Мама!» – и я упал без сознания. Первое, что увидел, – сестра Машка плачет навзрыд, она ведь у нас самая младшая, пятый годик всего. Мать вчера ещё ее к соседу увела, как чувствовала.
– Дед Тихон, а мои-то где? – тихонько спросил я.
– Нет больше никого. Только ты да Манька. Похоронил я их всех в одной могилке. Завтра сведу вас. Ты поплачь с сестрёнкой–то, полегчать должно.
Остались мы у деда, помогали ему по дому, а немного погодя, спрятав жгучую, лютующую во мне ненависть к немецким захватчикам, я работать пошёл. Работа, хоть и немудрёная, с базы груз доставлять по пунктам, да всё равно тяжкая для мальчонки. Груз возил на лошадях, иной раз за сто километров. Ночь. Мороз такой, что деревья трещат. Волки воют. Страх, аж оторопь берет. Разум говорит: «Поворачивай назад!» Всё тело в мурашках. Сердце бешено так колотится. А назад нельзя. Чтобы выжить нам, я работал. Работал и днем и ночью. Передышка, и снова в дорогу.
За мной закрепили две лошади, Машка о них заботилась, кормила и поила, пока я спал. Дед Тихон, конечно, её всему учил. А как она меня встречала! Дед ей корзинку небольшую сплел из бересты, так она туда лепёшку положит из лебеды и картошку одну, варёную, тёпленькую ещё, укроет материалом каким и идет встречать в начало деревни. А я-то не по часам пребывал, ведь не поезд. И ждала ведь сестрёнка моя, часами ждала. Дед, конечно, поглядывал за ней, но виду не подавал. А я лошадей остановлю, рядом ее посажу и с таким удовольствием кушаю, а она мне так в рот посматривает, гордится кормилица моя! Невдомёк дурёхе было, что картошка-то, словно льдинка. А я есть, и правда, очень хотел.
Грузы приходилось возить разные: и продовольственные, и промышленные. Мешки были тщательно зашиты, ящики заколочены, да еще и поверх проволокой обмотаны. А какое это искушение, когда знаешь, что в мешках пряники или сухарики! Словами не передать…
Тут дело к Новому году. Сладкого в доме, конечно же, нет. Даже крошечки не сыщешь! Вот тут я и оступился. Руки трясутся, ей Богу я волков так не боялся, страх такой, что соображалка мутнеет. Знаю, что точно в мешках сахар. Ничего лучше не смог придумать. Взял я эту матрёшку. Думаю, если поймают, так, дай Бог, не поймут. Новый год, везу сестрёнке матрёшку. Да она и не новая. Скажу, что люди добрые отдали, потому что девчонку пожалели. Так вот. Остановился на дороге. Глядь вперед, глядь назад, вроде нет никого. А руки-то всё равно трясутся. Я осторожненько так мешок этот понёс и кусочек сахара в эту матрешку спрятал. При разгрузке ноги трясутся. Может быть, мужики и не заметили, а может, виду не подали, я ведь совсем чуть-чуть взял, вот чуть больше этой конфетки.
Прибежал домой, Манька спит уже, а я ей: «Гляди, малая, что тебе Мороз из лесу передал!» А она глазёнками смотрит на матрёшку, невдомёк ей, какой тут подарок. А потом, как догадалась открыть, так и давай скакать от радости. Мы с ней всю ночь этот сахарок по очереди лизали и желания загадывали. Я сказки рассказывал, и вместе мы мечтали, мечтали, мечтали…»
Дарёнка спит, сладко посапывая у меня на коленях. Пухлые губки, румяные щёчки. Счастливая девчонка. Вынимая из ее руки матрёшку, я на мгновение задумываюсь, печально улыбаюсь воспоминаниям. Как хорошо, девочка моя, что для тебя мои рассказы – это всего лишь «Матрёшкины сказки». Пусть так оно и будет, пусть больше они ни для кого не будут явью.
