Был третий день семинара, организованного областным начальством. В окно сочился нежизненный квёлый свет ноябрьского дня. Неприятный дождь нудил и нудил, меряя секунды, минуты и часы короткого дня. За окном по своим делам бежали люди, но и без дел они все равно бы спешили незнамо куда.
Ещё миг назад он старательно делал вид, что внимательно слушает баритон заместителя министра. Вдруг правое колено соприкоснулось с коленом слева, и он уже почему-то не мог его отвести… Голос докладчика вдруг стал тонуть, как в вате, и куда-то удаляться. Краска залила его лицо, но оторвать колено не было никаких сил – оно словно приросло; в груди что-то сладко заныло и затосковало.
Внешне она была эффектной – с длинными распущенными волосами, в которых, если присмотреться, виднелась ранняя седина. Высокая и крепкая – она производила вид разбитной женщины. Он видел её несколько раз на каких-то совещаниях в областном центре, и всегда она была в центре мужского внимания.
Объявили перерыв, все, кашляя и гремя стульями, стали выбираться наружу. Они продолжали сидеть, не размыкая колен. Затем молча встали и спустились по лестнице – за всю дорогу в гостиницу, кажется, так же не сказали друг другу ни слова.
Когда они вошли в её номер, и он только едва прикоснулся к её плечу, как она порывисто обняла его. Дальше было то, что и должно было быть...
Она поведала, что у неё ребёнок, и живёт она с мамой-директором школы, деспотичной, как и многие педагоги, женщиной. В своём небольшом посёлке она ничего такого себе позволить не может, чтобы не бросить тень на авторитет матери.
Двое суток они не выходили из номера, спускаясь вниз лишь на обед. За стенами гудел город, но мир отодвинулся куда-то на задворки сознания. Появлялись старшие из делегации, что-то им говорили, они что-то отвечали…
Однажды, прильнув к нему телом, она вдруг спросила:
– А тебя не смущает, что я тициановская женщина?
– Нисколько, – ответил он, хотя поначалу так и понял, о чём она говорит. Немного погодя дошло, что она имела в виду картины художника, который изображал на своих картинах плотно сбитых женщин.
…На вокзал ехали в такси притихшие и печальные. Мигали разноцветные огни города: красный, зелёный, жёлтый, неоновая реклама. Снег лепился на стекло машины. А наружу просились слёзы.
Поезд его уходил на несколько часов раньше, чем её. В сумраке неуютного перрона он о чём-то говорил, но она слушала вполуха. Потом, извинившись, отошла.
Вернувшись, она подала ему три пунцовые розы. Он стал отнекиваться, складывать нелепые фразы про мужское достоинство:
– Что ты, что ты! Это я тебе должен дарить цветы.
Она замкнула его уста пальцем и произнесла:
– Молчи и ничего не говори – я знаю, что делаю.
Как во сне он вошёл в сумрак вагона. Бледный свет станций, редко пробегавших за окном, на миг освещал пурпур роз, лежавших на коробке с игрушкой, которую он вёз для сына. Затем всё снова погружалось в неуютный сумрак общего вагона. Было одиноко и грустно.
...Ещё издали он увидел, как из окон его дома в ночную сырь выливались снопы радостного света – его ждали. Он долго топтался подле дома в тени деревьев. Потом неуверенно бросил розы на снег, двинулся к калитке, но дальше шагнуть не смог. Вернулся, поднял цветы и поставил на меже с соседским забором. Несколько дней поникшие стебельки провожали и встречали его. Пока однажды ночью на городок не упали большие снега…
