Он любил в ней все: утренняя она была непроснувшейся – нежной, требующей ранних обнимашек-целовашек, обнимая, она замирала на минуту, не двигалась, ничего не говорила, просто стояла молча, наслаждаясь покоем и нежностью, потом резко отталкивала, смеялась и напоминала о чайнике, который почти всегда уже был горячим, бежала в ванну и выходила уже бодрой, иногда сосредоточенно-деловой, иногда уже уставшей и падающей перед телевизором, для просмотра «ну что там в мире?». Он любил, когда она просила сварить ей кашу: «Ты так хорошо это делаешь, я же обязательно убегу и вот: или убежит или подгорит». Иногда она сердилась, была скрупулезно-придирчивой, ворчала по любому пустяку и даже плакала, уходя в свою комнату поговорить со своим Богом. Он любил ее возвращающуюся уже доброй, умиротворённой и ...начинающей творить волшебство утреннего завтрака. Она могла из всего сделать что-то эдакое и вкусно пахнущее ванилью. Получалось быстро и вкусно.
Садясь пить чай, она любила, когда он наливал ей горячий, свежезаваренный чай в чашку и доставал из холодильника молоко, которое она сама доливала в чашку, мурлыкая что-то про «ой как я люблю твой чай», и пила с наслаждением, большими глотками, пробуждая себя для нового дня. Она любила солнце, солнечный день был для нее хорошим вестником удачного дня.
