211. Не убить любовь. Елена Петрова

ФИО: Зоркий Степан Семенович

Возраст: 45 лет

Диагноз: f23.2 (острое шизофреноподобное психотическое расстройство).

Переведен из общего отделения в острое 24.03.2024 в связи с рецидивом психоза.

Осмотр 25.03.2024: больной не ориентируется во времени, пространстве и в себе, критика отсутствует, охотно рассказывает о себе, вопросы игнорирует.

Прямая речь пациента:

Он заставил меня. Мне было плохо. Один когда – плохо. Один всегда плохо. Один – это как в поле воин, выходишь, а там никого, некого убивать. А мне даже и поговорить не с кем, убивать потому что надо, человек всегда убивает, любимых убивают все – он же не врет, этот педик, который книжку про портрет написал, знаете? Не врет…

Он говорит: «Тебе нужна девушка». Я очень боялся, что он так скажет. Я прячусь от него, я не хочу, чтобы он знал. Это еще в школе началось. Я любил математику. И он будит меня среди ночи – он так в первый раз появился – будит меня и говорит: «Иди учи математику». Я пошел. Потом он время начал назначать. Говорит: «Сегодня ты три часа занимаешься математикой, я проверю». Я занимался. А потом смотрю на «2» и думаю: «А что такое два? Два – это как два пальца, только без пальцев. А без пальцев – это же тогда ничего, это ноль. Получается, что два – это ноль?». А он говорит: «Сегодня пять часов занимаешься математикой, и пока не позанимаешься, со стула чтоб не вставал». А я уже не знаю, что такое два. Не знаю, что такое пять. Я вроде понимаю, что если сел в 12, то до 17 должен сидеть. Но что такое 17? Закорючки какие-то на циферблате, а разницы между ними никакой. Я перестал понимать цифры вообще. Он говорит: «Занимайся». А я не могу, я уже ненавижу эту математику, я ее не понимаю, и понимать не хочу. Мне поставили «2» в аттестат, а я так и не понял, что эта оценка значит. Два… это когда двое, понимаете? Это когда двое… чтобы он и она, понимаете? Чтобы он и она.

А меня в общее отделение положили. Я сам, точнее, пришел. Я прихожу иногда сам, когда чувствую, что он может появиться. Меня после школы первый раз положили в психиатрическую больницу. Там врач был такая хорошая, Нина Александровна, она мне объяснила. Я говорю: «Он мне добра хочет, он хотел, чтобы я математикой занимался, а я все испортил, я перестал понимать цифры». А она говорит: «Это просто голос в твоей голове, а голоса – это психоз, это плохо, это болезнь». Я ей поверил. Но не до конца, я еще тогда не понял, что это он убил математику.

Ну и вот, я пришел в общее отделение. 20 марта пришел. Видите, я ориентируюсь во времени? Меня положили. Но врач глупый попался, не поверил, что обострение может быть. Не добавил мне лекарств. И тут он и пришел. Говорит: «Тебе нужна девушка».

А общее отделение – оно же смешанное, правильно? Там и мужчины, и женщины лежат. И вот она там. Дарья Иванова, 44 года, шизотипическое расстройство. Отдельно от всех все время держалась. А однажды, когда в очереди за таблетками стояли после обеда, она ко мне подошла и шепчет так воспаленно: «Никто не заходил?». Я сначала не понял, а она глазом на дверь в отделение косит, повторяет: «Никто не заходил?». Ну я говорю: «Нет». Она вроде как маленько подуспокоилась, таблетки выпила.

А он мне тут и говорит: «Подари ей цветы». Я: «Ты с ума сошел, какие тут цветы, психушка же! Где я их достану?». Смешно, наверное, говорить своей галлюцинации «ты с ума сошел», но я не смеялся.

Я знал, какой он. Он говорит: «Подари цветы, иначе я тебя такое заставлю делать, что мигом в острое отделение улетишь». А острое отделение – это знаете, что такое? Это по 20 человек в палате, белье носить нельзя (на белье можно повеситься), телефоны нельзя, карандаши и ручки нельзя, привязать могут к кровати на сутки, даже в туалет сходить не допросишься, не отвяжут. Там страшно, потому что никогда не знаешь, кто и за что может на тебя кинуться. Свидания с родными раз в месяц 20 минут в присутствии мед. персонала. И попробуй только чем-нибудь, нет, не возмутиться, а просто оказаться недовольным – мигом сульфазиновый крест назначают. Ой, то есть я не это хотел сказать, доктор, мы же в остром сейчас, я просто говорю… я говорю, в пространстве я тоже, видите, ориентируюсь, знаю, что мы в остром.

Ну вот, значит, пригрозил он мне острым отделением, а я вспомнил вдруг песенку, в детском саду учили: «Но в марте нет сирени, гвоздики не достать, а можно на листочке цветы нарисовать». В общем отделении это и правда можно. Глупо? Ну да. Я решил, чем хуже, тем лучше. Зато он отстанет. Нарисовал я, значит, сирень и ей тащу. Она взяла листочек, посмотрела так серьезно. Говорит: «Я боюсь, что они меня здесь найдут и отравят». Вот, значит, на чем у нее кукушка поехала. Откровенность! Это хорошо, это сближение. Только я не радость чувствую, а тошноту. Глаза у нее такие. Смотрит. Хотел ей сказать: «А у меня голос в голове». Но не сказал, отошел.

И чувствую, будто умерло во мне что-то. Не до конца, еще вроде шевелится, но явно на ладан дышит. Вспоминаю ее глаза – красивые такие, доверчивые, несмотря на ее паранойю – а в груди будто свинцом наливается, тяжело. Он, это все он. И легок на помине: «Иди помастурбируй, представляя ее. Иди, я сказал. А иначе…». «Да-да, попаду в острое отделение» – ответил я. И пошел. Мне очень стыдно это говорить вам, доктор, но я пошел.

А вечером, когда уже отбой объявили, я прокрался в умывалку покурить. И тут она заходит. Меня чуть не вывернуло. Ей-богу, как того парня из «Заводного апельсина» от девятой симфонии Бетховена. А она подошла совсем близко, говорит: «Сигарету дай». Я дал ей сигарету. Тут он опять проснулся: «Поцелуй ее, а не то…». А я стою, смотрю в ее глаза, и понимаю, что вот сейчас может умереть окончательно, и больше никогда не возродится, больше никогда я не почувствую ее… ну любовь эту вашу. Ни-ког-да. Но пока еще чувствую, пока еще есть что-то. Пока.

Ну и вот. Ну и все.