29. Самое обыкновенное чаепитие. Андрей Бикетов

Не пьют теперь чай, ну правда! Никому не нужное, никчёмное занятие! Займитесь чем-то другим! Говорят же вам: другим! В соцсеточках посидите, напишите какую-нибудь никому не интересную историю. Да, за пять лайков. Ну, за десять, может быть. Вот это счастье. А разговаривать за столом в окружении интересных людей – это нонсенс. Только окончательный неудачник так поступает. Ему простительно.

А Георгию – нет. Он проснулся так рано и понял: мир, в котором он живёт, прекраснее всего, что только существует – лепестков лилий, завитков на лице виденной вчера девушки, следов на песке, подмываемом морской волной – и много, много чего ещё. Прекраснее не сам мир, а осознание его красоты, когда живёшь и понимаешь, и понимаешь внезапно: вот оно – наитие. Снизошло, коснулось тебя лучами, задело и погладило – нет, не солнце, нет, не лето. А что-то ещё – что-то больше и масштабнее. Оно погладило.

Георгий подумал и понял: надо кого-нибудь пригласить. Обязательно пригласить. Нет, не чаровницу – провести с ней денёк и утонуть в её водоёме. Нет, не миллионера, чтобы он поделился и отщипнул щедрот – бросил купюры пачками ему в лицо, и ему на них и отдых, и пляжи, и острова, и личный самолёт. Нет, не так. Надо полюбить правду – правду с самим собой.

И когда Георгий так понял, он взял с верхней полки шкафа рассыпной грузинский чай (его ещё продают на развалах, представляете), засыпал в чайничек с ситечком (объём он не замерял, но для нескольких чаепитцев его бы хватило), нагрел на газу кипятку, пальцем его чуть сверху припробовал (мало ли, вдруг не докипел, хоть глаза и видели), чуть обжёгся, чуть подул на палец. И залился кипяток неповторимо в чайничек, томительно и медово. И крышка над ним с трепетом закрылась, фарфорово звякнула.

Георгий понял, что это ему знак, и отправился на улицу. Утро раннее – кому бы в это время быть! И при этом нашлись проходящие: дворник упорно подметал жёлтые листья с вязов и яблонь. Листьев нападало к утру – что звёзд. Один одного прожилистее. Забавно – звёзды с асфальта собирать, а никто того и не поймёт. Георгий поздоровался с дворником за руку – только за руку, и никак иначе! Они поговорили с минутку о том, о сём – зарплата у него копейками, а жизнь рублями. Работы полно, а начальство не ценит – ничего нового, Антарктику не открыли. Как же быть в такой ситуации? Георгий резонно предложил всё бросить, и просто в компании выпить ароматного, не слишком терпкого и чуть вяжущего чая. Дворник согласился, убрал инструмент – метлу, лопату, мешки – в каморку, закрыл ключом. Один день – не тень на плетень, ничего не произойдёт, завтра точно исправится. А листья-огненные звёзды пусть ещё полежат, им так надобно!

Идут Георгий вдвоём с дворником и решают: два человека слишком мало для душевного разговора. Это хорошо, но можно бы и больше. К вузу (он недалеко) студентка по своим делам – занятая, занятая излишне – вся в задачах и учебниках – до самых до локтей, чуть не до розового, слегка рдеющего подбородка. «Оставь суету, сюда входящий! Навеки оставь! И печаль, и радость! Это надо, это надо, если хочешь стать свободным». И не красотка, и не фотомодель, и не мечта мужчин от и до, а лучше для чаепития не сыскать. Она и понять не могла вначале – мало ли кого с грешными мыслями и неправедными поступками. Понадобилось ей много чего рассказать – и про грузинский чай с маленького рынка с небольшого лотка, и про чайник для заварки. И про работу дворника, и про упавшие листья. Про то, что пить чай, откусывать кусок печатного пряника и смотреть друг другу в глаза и смотреть искренне – никто так больше не делает, и делать больше не хочет. И что Георгию пришла утром та самая мысль – почему бы не позвать – и её, и дворника и других ещё людей – их он совсем не знает, и никогда не знал. И это очень даже правильно. И студентка неожиданно согласилась, и их уже трое – трое единомышленников. А втроем, несомненно, легче.

Четвёртым участником чаепития стала женщина, решившая выбить ковёр – попросила сына, чтобы снял; пятым – любитель носить очки на носу, зевавший возле магазина одежды – перепутал время, когда открывается. Были и шестой, и седьмой, и десятый человек, упоминать их всех не с руки. Они нашли витрину с пирогами, плюшками и трюфелем, закупили, что сами выбрали, и поспешили к Георгию. Они не спешили – летели к нему домой со всех ног.

Стульев на каждого не хватило – тогда Георгий снял подушки с кресел, выдвинул тумбочку. Когда не хватило кружек, он разыскал стеклянные стаканы, а одному гостю достал стакан в пластике – и тот не роптал нисколько. Чай полностью заварился, и к тому оказался вкусен. И дело было не в чае, не в трюфеле и не в плюшках – люди общались, и говорили, и слушали. Они соединились в целое за видавшим виды столом – так соединяются губы, и тела, и сердца – и даже расходясь впоследствии, они сохраняют ощущение громадного, ощущение исполинского – его не выразить и не передать, и оно, громадное, отдаётся благом.